Образы смерти в творчестве 25/17

Образы смерти в творчестве 25/17


6


«С одной стороны, смерть есть друг, ценность, «приобретение», выигрыш: «разрешиться и быть со Христом – несравненно лучше», «лучше желать выйти из тела и водвориться у Господа» (Флп. 1:21 — 23; 2 Кор. 5:8) – а с другой стороны, смерть есть последний враг, который должен «истребиться», который должен быть попран смертью Христа: смерть должна быть поглощена победою, ибо она была бы сама победою ада (1 Кор. 15)»
Вышеславцев Б.П. Этика преображенного Эроса

Борис Петрович Вышеславцев говорит о том, что и в христианстве, которое всё центрировано на смерти, не до конца осознана антиномия смерти. Смерть может восприниматься как друг, который помогает мне соединиться с Творцом, но и как враг, как абсолютное и предельное зло, которое разделяет меня с моими родными и близкими, со всем тем, что я люблю и чем я дышу. Язык смерти поэтому всегда будет языком нравственной философии, в том смысле, что смерть никогда не воспринимается однозначно, но как нравственная проблема, как проклятый вопрос».

В песне «Отец» 25/17 дается попытка снять противоречие между этими двумя смертями. «Я был глупцом, прости меня, Папа, / шептал седой старик и плакал / не оставляй меня, любимый Папа, / запели птицы, в груди лопнул клапан» — смерть здесь, с одной стороны, сохраняет статус тайны и ужаса, но с другой стороны, смерть здесь также есть момент предстояния пред Богом, не менее таинственным, ужасным, но и милосердным. И именно милосердие Бога есть момент снятия тайны и ужаса смерти. Старик плачет, представ перед своею смертью, и этот страх предстояния пред смертью здесь есть наказание Божье: строки «отец накажет своих самых любимых детей» красной нитью проходят через всю песню. И от наказания этого может избавить лишь прощение. В песне повторяются строки: «прости меня, Папа». Две тайны смыкаются: Смерть и Прощение, — и становятся жизненно важными для дальнейшей, посмертно-жизненной участи человека. При этом с т.з. 25/17 обе эти тайны – Божьи: Смерть, и Прощение, — хотя «Бог смерти не сотворил», тем не менее, смерть является Божьим наказанием человеку, наказанием, которое себе призвал сам человек, отпав от Бога.

У 25/17 разрешение этой антиномии смерти является, прежде всего, нравственным разрешением, разрешением через акт Божьего Прощения, которое, к слову, ничем не гарантировано, за что следует отдать должное 25/17: они не стремится засадить Бога в моральную клетку, предписав ему делать то-то и то-то, например, предписав ему руководствоваться определенным моральным императивом. Бог не обязан никому ничего. Не обязан прощать. И потому в песне нигде не говорится, что Отец простит, наоборот: «Отец накажет», но «накажет своих самых любимых детей». Поэтому нравственное разрешение антиномии смерти – это всегда личная надежда, а не гарантия и тем более не данность.

Переводя на язык этики, 25/17 антиномию смерти «друг-враг» переносят в другую плоскость восприятия, где эта антиномия формулируется в понятиях «Наказание-Прощение». Ежели в первом случае эту антиномию определяет только человеческое видение (друг для меня, враг для меня), то во втором случае имеет место боговидение (наказывает и прощает Бог), но это боговидение человека и его судьбы; в такой плоскости действует Провидение как соглашение Бож. Воли и воли человеческой, поскольку Божественное Прощение возможно лишь тогда, когда есть человеческая просьба/мольба о Прощении, — тем самым человек участвует в Богодействе снятия антиномии смерти (теургия).

PS: 25/17 снимают табу с разговора о смерти, возвращая дискурс смерти в нравственную область. В современной культуре не принято говорить о смерти, но это молчание о смерти не является новым подходом, об этом метко замечает отец Александр Шмеман в своих лекциях о литургии смерти: «…Смерть, которую навязывает нам наша секуляристская культура, — это, как ни странно может прозвучать, старая, дохристианская смерть, смерть прирученная, дезинфицированная, вульгаризированная, её скоро будут доставлять нам вместе с медицинской справкой, гарантирующей «существование после смерти». Так вот 25/17 напоминает нам, что в дискурсе смерти невозможны никакие справки, гарантирующие посмертное существование или Божье прощение. Невозможны никакие сделки в нравственной области. То, что ждет нас впереди – тотальная тайна. Наличие для нас этой тайны в бытии говорит о том страшном факте, что мы радикально отъединены от истока бытия, отпали от него. И горизонт этой тайны доступен только лишь нравственному взгляду, только благодаря нравственным усилиям мы можем снять для себя антиномию смерти (друг-враг) и припасть к истоку бытия, в котором для нас смерти уже нет, в котором смерть – пережитое.

Однако же язык смерти как нравственный язык предстояния пред пределом тайны, ограждающей нас от истока бытия, может подмениться языком бессмертия, который упускает из виду смерть как этическую проблему, потому что…

Продолжение следует…


Авторство: А. Коробов-Латынцев

#mementomori #rapsodos

Ваш комментарий будет первым

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.