Русский рэп как знаковая система

В условиях современного мира, который постепенно и методично сбрасывает с корабля современности традиционные ценности и уверенно движется к обществу тотального потребления, в котором все продается и все покупается, в котором всё есть продукт и создается как продукт, — в условиях такого мира очень важно противопоставить его энтропии вещи, которые традиционно определяются как вечные. Очевидно, что в современном пространстве для трансляции этих традиционных вечных ценностей необходимо выискивать новые, порой весьма даже неожиданные формы. Причем эти новые формы неизбежно будут трансформироваться под влиянием старых ценностей, которые они будут нести. Одной из таких новых форм в современном отечественном культурном пространстве является русский рэп. Форма, перелетевшая из-за океана, из кварталов черных гетто, в России сперва вызвала подражание эстетике. Однако вскоре подражание сменилось своеобразной интерпретацией, вслед за которой последовало уже и самобытное осмысление. Русский рэп говорит на русском языке, а язык сам по себе несет в себе некую народную мудрость. И ежели мы даем языку говорить, то он непременно станет выговаривать эту мудрость и понесет нас. Карамзин писал, что язык русский подобен реке, которая то мерно течет, то вдруг резко меняет русло и бурно несется к обрыву. Продолжая эту метафору, можно сказать, что в один и тот же язые не войти дважды. Т.е. культура никогда не говорить на одном и том же языке, нельзя повторить нравственный язык русской классической литературы, нельзя повторить «захлебывающийся» (по словам И.А.Бродского) язык Достоевского, уникальный язык Андрея Платонова. Нельзя, но и не надо. Культура не терпит пустого эпигонства и подражательства. Она непрестанно ищет для себя новые формы, которые, будучи новыми и даже порой привнесенными извне, тем не менее органически связаны с содержанием, которое, изнутри преображая новую форму, таким образом становится способным чутко реагировать на изменения в современности.

Русский писатель Захар Прилепин в статье, посвященной русскому рэпу, пишет: «Каждому поколению нужна своя знаковая система, свой словарь чтобы изъясняться.  Появление новой знаковой системы не означает гибель прежней – но всё меняется вокруг, меняются ландшафты, политика, социум, язык – и прежних определений становится недостаточно». И далее: «Новая песенная культура появляется не потому, что люди постигают новые истины — это им так кажется, что постигают – на самом деле они лишь наступают на старые грабли. Новые песни появляются затем, что нужно каким-то образом ввести в языковой оборот накопившееся в последние годы барахло». Через русский рэп, пишет Прилепин, современный молодей человек способен увидеть свое отражение и потому может общаться с современниками на адекватном языке, который, будучи современным и неся в себе новое «накопившееся в последние годы барахло», в то же время делает отсылки на вещи вечные, т.е. всегда со-временные. У русского рэпа в этом смысле нет никакой идеалогии, никакой даже идеи. Русский рэп разнообразен как жанр. Здесь есть место и чистой поэзии («Рэп – это прежде всего поэзия» — говорил один из зачинателей этого жанра в России, Алексей Перминов, известный по прозвищу Грюндиг), и религиозной проповеди, и философской лирике и т.д. Однако ж общие тенденции в рэпе есть. Эти общие тенденции следуют из неприятия современной капиталистической действительности с её ценностями, из противления чуждым ценностям, которые стремится навязать нашей стране запад. «Идеологию» русского рэпа можно охарактеризовать словами Андрея Платонова из «Чевенгура»:

«- Вы мне что-то про ихнюю идеологию расскажите, пожалуйста!

— Ее у них нету, — сказал председатель комиссии. — Они сплошь ждут конца света…»

В русском рэпе просыпается апокалипсическое сознание первохристианских времен, русский рэп всматривается в апокалипсис. Поэтому главный пафос русского рэпа можно определить как апокалипсический. Начиная с творчества ранней Касты («Бархатная пыль», «Людям вряд ли», «Язычество» и т.д.) тема грядущего конца света и наступления новой исторической эпохи стала основной в русском рэпе.

«У новой эпохи режутся зубы –

Из тех же мест, где раньше торчали заводские трубы,

Об этом шепчутся в темноте старухи

Пуская слухи о неминуемой разрухе»

— говорится в одной из песен Касты. Этот апаколиптический пафос в русском рэпе сочетается с другим – пророческим, который был всегда присущ поэзии, а рэп, как уже говорилось, – это прежде всего поэзия. Русский рэп вслед за русским роком усваивает этот основной пророческий пафос русской поэзии и шире – русской литературы вообще. Пророк не предсказывает (этим занимаются колдуны), пророк бичует свой народ за неправедную жизнь и пророчит ему будущее наказание. В этом смысле в современном нам мире не найти более жесткого и бескомпромиссного приговора современности, чем тот, который мы видим в русском рэпе.

В русском рэпе сегодня есть три группы, которые вполне сознательно и напрямую обратились к предельным вопросам человеческой жизни, к проклятым вопросам русской литературы. 25/17, Соль земли и Записки неизвестного. Эти люди в свое время заговорили о таких вещах, о которых говорить было непринято и неудобно, о таких вещах, которые шли вразрез всему общественному мнению, причем заговорили как? – Рэпом! Т.е. в таком жанре, который большинство вообще не готово воспринимать и который, казалось бы, вовсе для таких разговоров не предназначен. Но суть русского рэпа в том, что он вырывается из себя самого, и потому все три названные группы так или иначе стремятся дистанцироваться от слова «рэп». Так, Бледный никогда не упустит сказать в интервью, что ему нет никакого дела до так называемого рэпа; Владимир Новиков (Журавль, Записки неизвестного) вообще не относит себя к рэпу, и это правда – то, что сегодня делают Записки неизвестного, справедливее будет назвать авторской песней, а еще справедливее – поэзией, настоящей русской поэзией (Бледный, к слову, себя поэтом не считает). Даже «хип-хоп фундаменталисты», Артем Саграда сотоварищи, дистанцируются от популярного рэпа: «Запомни, мы не рЭперы – мы рэперА!». И тем не менее от факта не уйдешь – идут все эти люди именно из т.н. русского рэпа, именно из него, из рэпа, исходят и религиозная проповедь и апологетика Бледного с Саградой, и чистая поэзия Журавля.

Под русским рэпом следует понимать здоровую реакцию на болезнь, которая поразила теперь Россию. Болезнь эта называется бездуховность, забвение. Неудивительно поэтому обращение русского рэпа к традиционным ценностям. Так, один из главных продолжателей кастовской традиции, Артем Лещук (Саграда, группа Соль земли) не скрывает своей конфессиональной принадлежности. Сразу оговорюсь — нет, это не «православный рэп», точно так же Пушкин не являлся  православным писателем, и тем не менее глубокая укоренненность в своей культуре позволила нашему великому поэту воплотить в своем творчестве православные идеалы. Точно так же в рэпе Саграды находят себе выражение истинно христианские мотивы. Апокалиптические прозрения облечены у него в картины страшных глобальных явлений, прихода страшных космических кораблей («В отрыв», «Созвездие лезвий»), затмений и глобальных экологических катастроф («Цифровой шторм»), мировых войн («Бессмертная техника правды» совместно с Малым кристаллом, невероятно живо рисуется картина третьей мировой войны в песне «Лишенный сана»).

Саграда использует совершенно новые образы для воплощения старой темы, для реализации старой миссии русской мысли. Поэтому неудивительно его обращение к Достоевскому (песня «Идиот»). Живая боль за судьбу родной земли в песне «Камо грядеши» собирается почти в тезис, который звучит одновременно и как молитва: «Боже, дай же мне меч Твоего имени, кольчугой мне будет речь моего племени». Общая тенденция русского рэпа – неприятие чужого распада и стремление к родной собранности –  собранности в родной культуре, в родной философии и литературе, в родном языке:

Наше противо-ядие им противо-показано!

И Солнце Правды скоро станет в конечной фазе —

О том, как крестной казнью мир избавлен от проказы

Величайшая история когда-либо рассказанная

(Саграда, «Выше наших этажей»)

Другой яркий представитель этого жанра, Владимир Журавль, замечает в аннотации к своему последнему альбому (который выходит отдельно диском и отдельно соборником стихов), что сам альбом – некий рубеж в творчестве. И вправду, ежели сравнить его с первым альбомом, «Оловянной вдовой», то будет видна большая разница. Ежели первый альбом – весь надрыв, отрицание данности, бунт, то теперь интонации стали спокойнее, слова тверже, взгляд мудрее. Может быть, кто-то назовет это взрослением. Что ж, может быть и так, в конце концов, мы ведь никогда не прекращаем взрослеть. Однако в данном случае скорее уместнее говорить о детстве. А ведь большое искусство для поэта – после первого пыла юношеского бунта не повзрослеть, а вернуться к детству, к состоянию всепримирения и всепрощения, и вместе с этим не забыться, не отказаться от минувшего, но оставить место для раскаяния – не такого, которое яростно отрицает то, что было, но такого, которое наконец вполне понимает свое прошлое и принимает его с извинением и некоторым снисхождением, — именно так смотрят на первые юношеские бунтарские экстазы одновременно философ и ребенок. Именно так живет истинная поэзия – каждое новое мгновение по-взрослому отчаиваясь и одновременно по-детски удивляясь миру, любви и любимой, дому, Родине, стране, странности своей, своему странничеству и своей смерти, — да, даже ей и ей даже в первую очередь, ведь странно, смешно и страшно – «жил человек – и нет человека!…»

Темы творчества остаются все теми же, как обозначает сам их сам поэт – «о женщине, о страсти, о Боге да о смерти». О смерти особенно. В аннотации говорится, что смерть за последнее время заставила о себе думать авторов лично, и потому «альбом посвящается всем, дорогим памяти, которых с нами нет!».

Как говорил Высоцкий – песни не объясняют, иначе поэт написал бы не стихи, а трактат. За поэзию не скажешь, она сама говорит за себя. О поэзии можно сказать либо что это истинная поэзия, либо что нет. Но для такого приговора надобно не просто находится на тех же вершинах, на каких находится поэт, чтобы с должной высоты увидеть те же вопросы и те же проблемы, глубину проблем, которые видит поэт, — для этого нужно еще и пройти тем же самым путем, которым взбирался поэт на свою высоту! А это уже не так-то просто сделать! Но порой поэзия не указывает нам путь, не открывает готовые истины и моральные правила, но только зовет за собой, на свой страх и риск — к вершине…

Церковь тоже обратила в настоящее время внимание на этот феномен. Так, Алексей Волчков в опубликованной в прошлом году статье «Евангеие для рэп-поколения» рассуждает с церковных позиций об этом феномене. И это неудивительно, ибо в современном мире, где царствуют хипповско-бюргерские ценности, оставить без внимания русский рэп с его настоящим религиозным голодом было бы большим историческим грехом для Церкви. Русский рэп есть феномен русской культуры, он укоренен в русской культуре, и потому это феномен религиозный, он бессознательно проистекает из религиозных тем и сознательно же приходит в своем развитии к острой и бескомпромиссной постановке этих проблем. В русском рэпе просыпается сознание первохристиан, которые чувствуют себя в опале, осажденные всем миром и князем мира сего. Русский рэп есть поэзия последнего обличения, главный вопрос русского рэпа – традиционный вопрос русской философии, т.е. вопрос историософский, который со всей своей религиозной предельной остротой предстает как вопрос об антихристе. В современности мы не найдем более острой и непримиримой реакции на действительность, чем как она есть в русском рэпе. Конечно, такая позиция русского рэпа к современному миру должна абсолютно совпадать с позицией Церкви. Т.е. речь должна идти именно о солидарности, о союзничестве между русским рэпом и русской Церковью. Однако ж что пишет автор статьи? Он пишет, приводя сперва краткую историческую справку: «Христианская Церковь в своей истории часто занималась «воцерковлением» того ценного, что встречалось на ее пути. Античная философия, риторика, римское право — все это со временем стало частью Священного предания Православной Церкви». Действительно, христианство интегрировалось в другие культуры и усваивало и обогащало достижения этих культур. Можно ли сказать это об античной философии? Конечно, нет. Философия христианская в корне противоположна античной философии (отсылаю здесь к книге Льва Шестова «Афины и Иерусалим»). Скорее, наоборот, это античная философия обогатила христианство терминологией (при помощи христианина Оригена, который перевел христианские философемы на язык античной философии), отдельными философемами, философскими сюжетами и в целом философским духом (дух Платона, например, силен у нас в православии, у католиков, конечно, сильнее Аристотель). Что до области права, то здесь я не специалист, однако этические христианские нормы и императивы, насколько видно из истории, никогда не побеждали ни в праве, ни в политике (двух очень связанных областях). Однако ж эти исторические неточности не так важны, важнее то, что автор пишет далее. А далее он пишет вот что: «Возможно, следующим рубежом культурной экспансии Церкви окажется рэп-музыка. Может быть, в контексте православной миссии следует поощрять создание «православных рэп-коллективов»? Православное рэп-движение могло бы доносить до молодежи христианские идеи и при этом было бы лишено негативных свойств гангста-рэпа (gangsta-rap — разновидность рэп-музыки, тексты в котором посвящены жизни криминального мира)». – Нет, такая позиция никак не может быть позицией Церкви по отношению к русскому рэпу. Это может быть позицией мессионера-стратега, далекого от культуры и почти офанатевшего от желания отмессионерить как можно большее количество встретившихся ему людей. Вместо того чтобы попытаться обогатить Церковь новым, такой стратег желает поскорее это новое задавить и сделать из этого инструмент, только лишь проводник своей правды (которая, несомненно всегда есть у такого стратега, но только ограниченная). Нет, русский рэп не должен быть православным, «православный рэп», рэп, ангажированный проповедью, становится тут же неинтересным (и автор это вполне кажется понимает: «ошибочное убеждение, что низкое художественное качество продукта целиком компенсируется высотой целей», «слушать гангста-рэп Басты мне нравится больше, чем те, в которых каждая строка призывает к молитве и покаянию»). Рэп бьет в колокол, бьет тревогу, потому что он чувствует опасность, а потому не нужно его воцерковлять, тем более что многие рэп-исполнители и так являются вполне себе воцерковленными христианами (Андрей Бледный протестант, Артем Саграда – православный, и никто этого не скрывает). Автор совершает грубую непростительную ошибку, вместо того чтобы попытаться понять этих людей, он хочет скорее привести их к своему пониманию христианства. Однако понимание это, как мы видим, далеко не универсально, увы. Скажем попутно и о том, что точно так же весьма поверхностно и представлене автора о т.н. русском рэпе (путает имена, пропускает очень важных представителей, которые не столь известны, как Гуф и Баста-Ноггано, но выражают при этом более глубинные тенденции русского рэпа). И все же само обращение к русскому рэпу у представителя Церкви приветствуется, конечно же, пусть даже автор констатирует давно уже понятные вещи, такие как: «Мнение о рэп-музыке как об антирелигиозной или равнодушной к вопросам веры совершенно ошибочно». Главное – то, что Церковь уже обратила взгляд на русский рэп как на особый национальный феномен. При этом очевидно, что без философа и без философского осмысления здесь как всегда не обойтись.

 

Автор: Андрей Коробов-Латынцев

Ваш комментарий будет первым

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.