СОВРЕМЕННАЯ ПОЭЗИЯ И РЭП. БЖ

Мы на Rapsodos`e часто говорим о литературоцентричности русского рэпа. Говорили мы и о таком прецеденте, как включении в поэтическую антологию ЖЫ текстов Хаски, Бледного, LocDog`a и других. Как и любая антология, она неоднородна и отдаёт вкусовщиной, но, кажется, именно там я впервые прочёл стихи киевской поэтессы Жени Бильченко . И не только невероятной силы стихи заставили меня проситься к ней в друзья, хотя знал я о ней до этого совсем немного – очень далёкими отголосками всплыл в памяти пост Захара Прилепина, который приглашал всех, кто срывал её концерт (в Москве, кажется) на передовую.

То, что писала Женя и как она писала, как она понимала элементарные вещи, которые за ожесточением не видны многим как «заукраинским», так и «пророссийским» диванным активистам, произвело на меня мощное впечатление. А главное – покорила смелость. Смелость признавать собственные заблуждения. Смелость говорить, живя в Киеве, вещи, за которые на Украине убивают. Смелость при этом колесить между враждующими столицами и враждующими людьми. Это не о политике – это о мужестве, которое доступно не всякому. Поэтому и говорить мы будем не о политике (и вам не советуем упирать на это дорогие читатели).

Но ближе к делу. Среди стихов и заметок, которые и без того читал с нарастающим уважением и интересом, мне стали всё чаще попадаться прямые цитаты из русского рэпа и скрытые отсылки к оному. Можно бы и мимо ушей пропустить – кто в 2018-м не слышал 25/17? Но после упоминания, например, Саграды стало понятно, что все эти оговорки неслучайны и большой, по-настоящему большой поэтический дар Жени нашёл созвучие в строках русских рэперов. Из этого родилось желание поговорить с Женей и опубликовать подборку её стихов. Здесь будут как тексты напрямую отсылающие к людям и песням рурэпа, так и стихи, которые своим нутряным накалом, яростью, страстью, болью, и любовью ассонируют с главными темами русского рэпа. Их можно долго хвалить и приукрашивать разбирать по кирпичику, но лучше просто ещё раз их прочесть, через боль, через несогласие, через слёзы… С предисловием и послесловием, которые написала для нас Женя.

«Моя любовь к русскому рэпу началась на фоне созерцания умирающего рока и ужаса от наскакивающих друг на друга политстад, напрочь забывших общие корни – Русь. Святую Русь, если хочешь. Меня можно обвинять в чем угодно, но, если ты стоишь ногами в Токсово на земле жены Ярослава Мудрого Ирины, в Новгороде – Анны, если ты идешь по прокуренной студенческой дороге мимо вечно запрятанной за заборами древнекиевской церковью Спаса-на-Берестови, где в гробу лежит основатель Москвы, – не понимать, что такое Русь как архетип – это ж надо быть дебилом полным. И я поняла это, как человек с запоздалым чувством Родины, которую я, тем не менее, всю люблю, от макушки до пяток, от западной дури до дури восточной. И плевать мне на ее уродства. Дите родное, хотя и болезное. Понять это мне помог из этих ребят первым Бледный. Я услышала его «Последний из нас». Потом был Бранимир, его «Скрудж». Потом пошло одно за другим, «Соль земли» и остальные. Сильно резанул роман «Санькя» Прилепина – об этом не могу не сказать: он начинался так, как один из моих ранних текстов о майдановских парнях, – и это ужасающее русское сходство разных русичей, натравленных друг на друга, вызвало во мне то же мистическое чувство, что и озера в Токсово, могила Юры Долгорукого и баттлы Славы КПСС. Пусть не лгут старые графоманы в пиджачках, максимум могущие перекопировать раннюю Ахматову, что поэзия состоит из мертвых форм. Хороший рэп – недавно вот поразили некоторые вещи Рича – это новая форма поэзии. Конечно, полно всякой непотребности, но можно подумать, что ее в канонических антологиях кровь-любовь-морковь-бровь нет. Всем любви. Я.»

Русским поэтам прощают всё: революцию и войну, 
Алкоголизм, истерию, дурку, Лаврскую тишину, 
Готику Гермерсхайма, Крым и медные трубы, 
Красные звезды Летова на вывороте тризуба. 

Русским поэтам прощают их способность влюбляться 
До таинства Теофании, до абсолютного блядства; 
Им прощают девиц вдоль Шелкового пути 
От Франкфурта до Иркутска: 
Искусство любви — жестоко и безыскусно. 

Что вам известно о русских поэтах, кроме того, что они 
В каждой из людных комнат — в пятом углу одни? 
Ждут Иисуса, Будду и день, когда Любка вспомнит… 
Конечно, поэзия — «мировая», никто ж не спорит. 

Любка работает продавщицею в дьюти-фри. 
Белая блузка, парад лемуров — настенный фриз 
Из китайского плюша и белорусского флиса. 
«Я не курю», — фыркает Любка на залётных тбилисцев. 

Русским поэтам прощают роман Рогожина и Карениной, 
И эту ужасную минскую комнату для курения, 
Где съеженный воздух, утопая в едком цунами, — 
Катастрофически райски многонационален. 

Все мы когда-то жили в одной прекрасной стране — 
И не надо перечить мне, не надо перечить мне, — 
Летали по биссектрисе от Вильнюса к Душанбе… 
Конечно, я знаю, как убегают от КГБ. 

Глупый лемурчик за девять евро, привет, малыш. 
Русским поэтам прощают всё, и ты тоже меня простишь. 
Любка курит на кухне, содрав роскошную блузку. 

Не прощают лишь то, что — поэты. 
Не прощают лишь то, что — русские. 

Местный 
Они приезжают в мой княжий город, не любя его и не чувствуя; 
Оставляяя несмытою по сортирам общественных мест мочу за собой; 
Обкладывая, как данью, метро хамоватым суржиком, 
Горло моей сердечной сурдинки суживая. 

А я смеюсь, как больное чмо, пока я живой, пока я 
Тихою сапой могу сопеть под Анта и Луперкаля. 
Ибо Чайковский — это не чай и кофе из бойлера 
В кафетерии на Шулявке, а нечто большее. 

Исцеляя аборигена от матерного снобизма, 
Они полагают, что я сыграю Родину им на бис, 
Отлитовав своякам стихи на слова двоякие 
Для евроэкскурсий в урочище Кожемяки. 

Но я и мой город веками стоим, щурясь на свет, как волки: 
Стоим до седьмого неба, до первой в стогу иголки, 
Помня, как выгрызали друг друга, да всё ж не выгрызли: 
Ибо волк волку — совсем не то же, что гризли — гризли. 

Остаётся ещё понять, откуда любовь такая — 
Нежная, полоумная, бранная, потакающая — 
К тем, кто терзает Киев в тайных тисках стыда… 
Отпусти грехи нам, Пуща-Водица, батюшкина вода. 

Хлеб 
Ибо я не ношу ножа. Я ломаю хлеб. 
И не надо сакральных жертв, многократных треб. 
С русского рока переключаюсь на русский рэп: 
Мат на мате, родимый текст — отчаянен и нелеп. 

Я никогда не стану прощаться с тобою словами: «Have a nice day». 
Я видел, как щёки чиновников наливаются каркаде, 
Как либеральные дамы блюют во мраморное биде… 
Да, и мне его тоже жалко, мальчика с коркой из МВД. 

Я видел солдат двух армий. Они оба слушают Шевчука: 
Мать моя Женщина, белая богородичная река, 
Ты же видишь, что перед боем у обоих кишка — тонка? 
Сибирская вышивка из Карпат, дева важенка, два соска. 

Знаешь, что шепчет Христу нечистый, когда ты спишь? 
«Уезжай в Париж, малыш, уезжай в Париж. 
Это, как плюнуть в реку, надо решиться лишь…» 
Возьми свой смартфон, придурок: я жив, пока ты со мной говоришь. 

Пока я кошу под клоуна. Пока за мной не пришли. 
Дедушка смотрит Никулина на самом краю земли. 
В кронштадской больнице сопит отец: кома и две сопли… 
Да, и мне её тоже жалко, евросоюзную дурочку из «Шарли». 

Знаешь, что шепчет моя любовь: «Не воюй, победит тебя ширпотреб. 
Ты же поэт, за твоей спиной — страстотерпцы Борис и Глеб». 
Но я не умею быть приложением духа к эпохе web. 
Ибо я не ношу ножа. Я ломаю хлеб.

Серёге 
Кто последний из нас перережет запястья? 
Андрей Позднухов (Бледный). 

Гляди-ка, спирт меня не торкнул. 
Сваргань мне чай, как дёготь, чёрный. 
Я застрелю их под Егорку, 
Я застрелюсь под Башлачёва. 

Прошли суму, тюрьму, окопы, 
Догматы, маты, перемены: 
Нас победили остолопы, 
Нас победили бизнесмены. 

Детей войны. Героев Трои. 
Живую плоть глобальных топок. 
«Мы наш, мы новый банк построим» — 
Сказал нам выспренный ушлёпок. 

Осталось что? Полынь и ругань. 
СашБаш и Летов. С лёгким паром. 
Когда стреляли мы в друг друга, 
Стрелялись мы с тобой на пару. 

Двойные суициды шествий 
Пешком: от бытности до быта. 
Молчит во гробе Чернышевский… 

І я не знаю, що робити. 

Русь 
В зачумлённую хату сестры на самом краю села, 
В избушку на курьих ножках, на стыке добра и зла, 
Проклятую навеки праведниками ротастыми, 
Воротилися двое вылупков с разных концов ротации. 

Позыркали друг на дружку, снимая в сенях забрала, 
Потому что так было надо, потому что она умирала, 
Сделавшись старой и некрасивой, — даже стыдно было на гроб снимать, — 
Уже без пол литра не разберёшь: сестра это или мать. 

И, прежде, чем заглянуть за гардину шёлковую, 
Каждый бросал на кухонный стол то, с чем пришёл к ней: 
Один оставил значок с Бандерой, тризубы и прочую ерунду, 
Другой — Александра Невского, Сталина и берёзовую дуду. 

Тем временем по деревне гульнул слушок: 
Приезжает новый хозяин — выращивать артишок. 
И все побежали в поле — на справедливые дележи: 
Артишок — это самое то, вместо пшеницы и ржи. 

Потому, когда Василиса с косою вошла в пустое село, 
Она услышала лишь партизанские маты по мессенджеру zello. 
И она сказала: «Угомоните приложения, пацаньё, 
Ибо всё приложено ко всему, и я заберу её». 

А сестра лежала на синем-синем, похожем на торжество. 
И они читали в её глазницах, в которых не было ничего. 
Младшие дети сбежали в город и там основали партию… 

В деревянной люльке лежал Христос и смотрел на своё распятие. 

Не бойся, мама 
Старые мальчики, липкие пальчики, пухленькие карманчики, 
Кто из вас был вождём, когда в детсаду играли в команчи? 
Красные флаги, синие флаги, жёлтые флаги, белые тоги… 
В общем так, пацаны. Пора подводить итоги. 

У меня есть два сына: Степан и ещё Степан. 
Каждый из них — хиппи. Каждый из них — панк. 
Каждый из них — Ярило, древнее божество. 
Два дебила — святая сила, русское воинство, кто кого? 

Кроме них, ничего не осталось. Вместо горла — разверстый люк. 
Хуже «чейкрыма» только вопрос: «Кого из них я люблю?» 
Просыпаюсь в бреду, в поту, в трещинах на обоях — 
В ужасе, что могу разлюбить обоих. 

Прослушки, доносы, невъезды, тюрьмы — вся мировая клеть: 
Вы полагаете, что меня можно ещё задеть? 
Партии, митинги, рейтинги, блогеры… 
Перед Богом предстанете с чем, убогие? 

Я верю в марксистов, и в монархистов, и во всю эту ряжёную толпу. 
С ними забавно, но, если худо, я снова иду к попу. 
Говорю ему: «Батя, пивное брюшко, славный отец Захария, 
Научи меня, маски сдирая с лиц, примиряться с харями». 

Старые мальчики, тайные нальчики, замначальники, временщики, 
Кто из вас был корнями, когда прижимался к коре щекой? 
Я не прошу никого из вас над моею бедой долбаться… 

Кровавым матом встаёт над миром солнце Нодара Думбадзе. 

Вертинский 
Что не стало Вальхаллою, будет Ладою. 
Над каналами рдеет листва патлатая. 
Мы идём по Неве. 
Мы почти подлатаны. 
Нам внушил гуманизм экстремист из латекса. 
Наши пальцы, голубушка, пахнут ладаном. 

Как солдатский сухарь, разломали поровну 
Бесноватую землю над чёрной прорубью. 
Из барочных глазниц вытекают вороны 
И чернильным портвейном плывут по городу. 
Наши пальцы, голубушка, пахнут порохом. 

Наигрались, намучались, набесилися: 
Позвоночник ломается от бессилия. 
Разодрали ножом одеяло синее, 
Разобрали на башенки храм Василия. 
Наши пальцы, голубушка, пахнут силосом. 

Эти запахи… Кухни, сортиры, ландыши. 
Нафталин из парадной. 
Кольцо из платины. 
Ни черта не сбывается. Бог — расплатою. 
Одноногие ходят дружить палатами. 
Наши пальцы, голубушка, пахнут ладаном. 

Два сердца 
У меня есть два сердца — левое и ещё левее — и оба ломят. 
Город-герой жмётся к Европе сексшопами Оболони, 
Вытрясая деньги из госбюджетников по больницам, — 
Город, где по ночам мне веками снится 

Летопись князя Игоря, таинство непочатое, 
Непечатного слова живая река Почайна. 
Зелёное небо июня опадает базарным киви. 
Ватутин в толстовке с рэпом в ушах, озираясь, бредёт по Киеву. 

Нет у него документов, и он — не с того параграфа. 
Его никогда не назначат Шариковым Полиграф-Полиграфычем 
Для выполнения новых обязанностей гражданских, 
Да и дружит он лишь с Каштанкой да с мёртвой хиппушкой Данкой, 

Сбитой на автостраде в районе Выдубичей… 
Город-герой на камнях Перуна двойной аневризмой высечен. 
И я выползаю, обороняясь Летовым и Чижом, 
Во всё это родненькое, детсадовское, ставшее, как чужое. 

И два моих сердца бьются — резвые и нагие, 
Молодые, как дед Иван на фото без ностальгии; 
Благие, как Мандельштам накануне Берии — 

Города-герои ближнего межреберья. 

Конка 
Эти морды – чёрствые, круглые, как тараканья сдоба 
С позавчерашней кухни, где кошка сдохла, 
Стоят под домом, дежурят, окружают в режиме инкогнито… 
Вот тогда-то я вспоминаю, что у меня есть конка. 

Белогвардейская конка с крестиком православным 
На лобовом, с кондукторшей тётей Клавой, 
С детьми из Бабьего Яра, с человеком из Кемерово, 
С дневниками Марины Ивановны времён Керенского. 

С вопиюще безвкусным трогательным муралом 
Панка подростка, с хосписом, где бабушка умирала, 
С онкологическим хроником на Святошино, 
Который вышел, курнул 
И с ментом поделился: «Дожили». 

Со всем, во имя чего к Детинцу в золоте шла Подолом рать, 
Чего не купить за ваши американские доллары, 
Что слышит девочка – две косички, − затыкаясь от вас Чичериной, 
Чего не забыть: вытаскивай − не вытаскивай мозг из черепа. 

Конка выносит меня, как Ванечку – братец волчик. 
Она говорит без слов, и слушаешь её молча. 
Галдит бубенец, тарахтит обшивка, звенят составы: 
Конка – моё последнее в мире право. 

И даже, когда эти морды поставят печать на гробе, 
Метеоризмы конки будут биться в моей утробе. 
Биться, как сердце, биться, как птица, 
Биться, как яйцеклетка… 
И не надо махать наганчиком. Это любовь, детка. 

«Захотелось еще напоследок выложить телегу, которую я накатала тут же в сети очередной русской либералочке с ее упованием на то, что скоро весь Мордор станет сине-желтым. Вот у них там Башлачев цитируется. А я не знаю, в каких окопах был бы Башлачев сейчас (Летов знаю). Или он бы теперь точно с окошка кинулся. Потому, что тяжело созерцать такое количество разных мертвых душ, умудряющихся еще драться друг с другом, хватаясь за древки. Вместо послесловия…»

Не ходи у лихой воды. Не ищи от беды беды. В нашем мире никто не свят, только враг тебе — кровный брат. Только брат тебе — милый враг. И у каждого в лапах — флаг. Суета кругом, маета… Глаз куриная слепота. Не зови за стол татарву. Не заглядывай за канву. Здесь не рай, небось. И не ад: в нашем мире никто не свят. Рассказать о моей канве? Мальчик Лёха лежит в траве. А трёхлетний его сынок научился ходить без ног. Плюнь свободой в меня — утрусь. Я похлеще видала Русь. Я видала ее царей, я видала ее зверей. Я в окопе лежала с ней. Мне неведомо, кто страшней: то ль у трона её льстецы, то ли юные гордецы, возжелавшие сбросить трон… Колокольный по мёртвым звон. Сине-желтая трескотня у концлагерного огня. Потому не завидуй мне. Не завидуй, что я в огне. Русь любила ты молодой? Полюби же её седой. Всю: от финской границы до гор карпатских с живой водой. Полюби ее всю, как я: в срок сорочий за три ручья, за свечную страду зари… Только слов мне не говори.

П.С. Мы верим, что в нашем журнале не так много случайного отребья, но предупреждаем, что оскорбления автора, развод политсрачей и прочие глупости возбраняются и будут караться незамедлительно.


Автор Дмитрий Никонов.

Ваш комментарий будет первым

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.