Освобожение. Поэтический триптих Владимира Журавля

Освобожение

Поэтический триптих Владимира Журавля



Новая (третья по счету, хотя сам автор предпочитает не вспоминать о первой, самиздатовской своей книге) книга стихов Владимира Журавля трехчастна. Первая часть посвящена любви («Бумажные руки»), вторая сыновству — или отцовству, смотря какой угол зрения избрать («Отец»), а третья – гражданству («Новороссия»).

О любви у Журавля получается говорить хорошо и очень по-своему. Его поэтический ландшафт знает много алтарей, посвященных Эроту, безобразному богу, который, как указал когда-то Платон, вечно стремится к прекрасному. Этот языческий божок заставил поэта немало побегать из храма в кабак и из кабака в храм.

Действительно, любовная лирика Владимира Журавля наполнена крайностями и достоевским надрывом. Здесь и подлинный любовный трепет перед женщиной далекой, даже недостижимой, и одновременно карамазовская страсть к этой конкретной, ближней и падшей женщине. Вот совершенно бесподобные (в том смысле, что им в литературе не было еще подобных) строки:

…Войти в тебя глубже, чем входят –

(С могильной сравню глубиной) –

Вот мысли больные, что бродят

В коробке моей черепной!..

Каково? Эротизм, который считывается здесь с первых же слов («войти в тебя») здесь сочетается с чем-то предельно сакральным, далеким – могильной глубиной. Позволю себе перейти на пошленьки язык литературоведения и перевести метафору поэта: войти в женщину как в могилу – значит тайну пола (читай: тайну женщины, тайну женственности) соединить с тайной смерти, с тайной могильной. Каково!

Женщина, которой посвящены строки поэта, очевидно, старше него: «Мне свет осеннего заката, Тебе — весенняя заря!» — и здесь воспроизводится в каком-то смысле архетипическая ситуация для русского поэта, который может увлечься женщиной старше, а бывает еще и к тому же замужней (вспомним Блока, например, но не его одного, разумеется).

Случайность чувств, их необеспеченность в любовной лирике Журавля сочетается с поиском неких твердынь, которые помогли бы осознать встречу любящих как неслучайность, как высший замысел:

Да,

Полюбил тебя я — вдруг, —

Но
Полюбил я вдруг — тебя!

О лингвистической смелости Вл. Журавля следует сказать отдельно. Вот цитата:

Доплюнуть до неба молитвой смогу

Сказать так надо решиться. Такие выражения нередко встречаются у Журавля. Встречаются и неологизмы, например, «освобожись!» (кстати, слово, рожденное сперва именно как случайность в нашей с Володей переписке, но осознанное затем как нечто ожидаемое, нечто задуманное).

Или вот еще пример. Выражение «подробно умирая». Можно было бы сказать, «медленно умирая», или «долго умирая». Но ведь и Андрей Платонов тоже мог бы сказать вместо «умру к тебе» что-нибудь вроде «отправлюсь к тебе на тот свет». Но тут создается совершенно особый язык. Тут пробуждается некая первобытность обращения со словом как с чудом, как будто правил в языке еще нет, или уже нет, и можно самому ткать это языковое полотно как бы заново, как тебе угодно! Язык как чудо – вот один из девизов поэзии Журавля.

Журавль поэтически нагл, он не боится сказать совершенно по-пушкински

Что за ручки! — легче света.

Что за имя! — вслух — боюсь.

Буду в силах — строго вето

Наложить на вас , клянусь!

  — и что уж говорить, у него получается сказать именно что по-пушкински (помните, у Поэта в Онегине: «Ах, ножки, ножки! Где вы ныне?»). Много кто хотел бы себе заиметь такую же пушкинскую легкость, и многие пытаются её повторить, но ведь у многих и получается в итоге пошло, плоско, а у Журавля получается именно по-пушкински! Даже не пытайтесь повторить, смельчаки, потому что дело тут не только в смелости, хотя и без неё поэзии не бывает. Тут еще дело в таланте, как бы банально это ни звучало. Ну и в опыте, конечно. Чтобы так легко написать про ручки-ножки, надо разгрузить целые тонны самых тяжеленных мешков со страданиями об этих самых ручках да ножках, которые затем так легко порхают в строчках стихотворения!

Но мы все о любви да о любви, а между тем в сборнике еще две части – об Отце и о Родине, вернее, о той её части, которая сегодня более всего у нас болит.

С Отцом поэт сводит счеты не менее жестоко, чем с женщиной:

Ты, так подробно умирая,

Не завещал мне ни гроша,

Чтоб в невесомость адорая

Моя сподобилась душа.

— это об отце. И те же самые строки повторяются в конце стихотворения, но уже о себе самом. Жестокость обращения к Отцу оказывается жестокостью по отношению к себе самому.

С темой Бога у поэта крепко повязана тема России:

Ты прости меня, отец мой, за попытку отреченья. —

Что-то русское со мною приключилось – не пойму

Эти строки, действительно очень простые, брошенные даже как будто невзначай, легко (по-пушкински, опять же!), в то же время настолько схватывают наше, русское, положение на планете Земля, что диву даешься, отчего так никто не сказал раньше! О невыносимой русскости бытия здесь идет речь, о России, которую не понять умом, а только любовью. Н.А. Бердяев замечал в своей Русской Идее, что в эмпирической действительности России многое отталкивает, оттого и трудность в познании русского бытия, что полюбить его крайне сложно, а познать можно лишь любовью. Отсюда – невыносимая русскость бытия, которое то гибнет, то возрождается, то идет на Голгофу, то воскресает, то в кабак, то в храм к Богу каяться…

В традиционном русском вопросе о Боге у Журавля тоже дает о себе знать достоевская кровь:

Так в молитве брань заиндевела:

В хоре с вороньём, рваньём, ворьём…

Существо моё стравила вера,

Больно лопнув желчным пузырём.

Кровь воинственная вскипает у поэта, когда приходит время заговорить о том крае, где сейчас льется кровь как русских воинов, так и мирных граждан, которых подло, исподтишка убивают подлые каратели. Немногие поэты сегодня отваживаются настолько смело выразить свои гражданские чувства (особенно те поэты, которые как раз претендуют быть гражданами-поэтами), а Журавль высказывает смело и бойко. Когда читаешь его посвящение Арсену Павлову «Мотороле», герою ДНР, то невольно вспоминаешь другого русского поэта, Егора Летова, который один отважился спеть Черного Ворона, посвятив его «погибшим и умирающим на нашей священной войне в Чечне!». Журавль посвятил погибшим и умирающим на нашей священной войне в Новороссии очень трепетные строки. Их можно цитировать все, поэтому я просто отсылаю тебя, читатель, к третьей части сборника. Прочитай сам.

Гражданское чувство не обязательное у Журавля, он не навязывает его ни читателю, ни себе самому — оно вырывается само собой, с болью и тревогой, как вырывается в его стихотворении о гибели Моторолы «Вечное — твердое — русское «бля!» — причем оно не смотрится пошло ни на секунду! Попробовал бы так написать кто другой – и ничего бы не получилось, а у Журавля и здесь все ровно, как по маслу. Не пошло, не натянуто, а естественно и логично (потому что ведь именно это слово, русское, твердое, прозвучало в сердце, когда раздалась новость о смерти Моторолы). 

Так же естественен и патриотизм поэта.  Время дало героя – и поэт нашел слова, чтобы о герое сказать. О его подвиге, его войне и его смерти.

Нашел поэт и современные, актуальные слова чтобы сказать о Любви, женщине, страсти, Боге, Родине и смерти.

Женщина здесь прекрасна до ужаса и обожаема до одури.

Бог страшен и таинственен. Отношения с ним не могут быть просты.

А Родина свята и страдает. И не перестает болеть как самая страшная рана. 

 

Таков поэтический триптих Владимира Журавля: Любовь, Бог, Родина.

Слава Богу, что в России продолжают рождаться поэты!


Андрей Коробов-Латынцев

Ваш комментарий будет первым

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.