Чтиво: о «Русской идее» Николая Бердяева


Столетняя годовщина двух русских революций не прошла мимо нас. Давно пришла пора взглянуть на эти далёкие события более трезво, более взвешенно. Нам не нужен «примирительный» дискурс, да это, наверное, и невозможно сейчас, но расширить свой кругозор, выйти за рамки идеологем – задача вполне достижимая. И очень контрастно выглядит то, что наряду с проектом «1917» (при всех его спорных коннотациях), пытающимся показать все стороны конфликта (а ведь их куда больше чем две), первое место книжных продаж держит Евгений Водолазкин с его удивительно однобоким и ангажированным «Авиатором», о котором мы уже говорили в прошлом году.

Люди, условно принимающие «Авиатора» за чистую монету, имеют свойство сокрушаться об «обыдлении» народа в советский период, об утечке мозгов за границу. В связи с последним часто вспоминают так называемый «философский пароход», но что удивительно, кроме общих слов о пассажирах парохода сказать ничего не могут. Но мы забегаем вперёд…

Эта статья не будет касаться лишь русских революций, как можно было бы подумать из вступления, но на примере одной выдающейся работы пассажира того самого парохода (на самом же деле, пароходов было два). Мы попытаемся показать, как можно адекватно и взвешенно смотреть на историю своей страны вопреки всем предрассудкам. И всё это устами человека необычного происхождения, непростой судьбы, человека примерившего на себя марксизм и создавшего наиболее важные работы о Православии в 20-м веке.

Надо сказать, что за эту книгу я брался не то чтобы с опаской, но с некоторой степенью недоверия; для того чтобы объять тему, вынесенную в заглавие, нужно либо многотомное дотошное исследование, либо тезис, умещающийся на одной страничке (как в тексте Бледного в одноимённой песне с альбома Лёд 9). А тут небольшая такая книжечка среднего формата. В общем, пошёл «на авось». И не прогадал.

Бердяев, охватив множество государственных деятелей, философов и мыслителей, сделав выжимку их трудов, вплетает их в свои размышления о мире горнем и дольнем, в котором место найдётся всем (хоть западникам, хоть славянофилам, хоть коммунистам, хоть традиционалистам), пусть с уместными авторскими комментариями и акцентами.

Кому читать?

Всем, кто считает себя русским или россиянином, всем, кому не чужда судьба России (как бы она не называлась Российская Империя, СССР или Российская Федерация), всем, кто интересуется Православием, русской философской и религиозной мыслью.

Кому не читать?

Людям с аллергией на религиозность и здравый смысл.

Введение

Скажем сразу, главный вывод Бердяева может прийтись по душе не всем, но большая часть книги посвящена именно истории русской мысли и этим она едва ли не ценнее всего. В перегруженном информацией мире подобные работы очень важны. Во-первых, некоторые упоминаемые Бердяевым трактаты сейчас практически невозможно достать и найти даже на просторах интернета; во-вторых, «Русскую идею» можно использовать как каталог, где мыслители и их работы уже разложены по полочкам и сгруппированы по сходным признакам.

Помимо этого Бердяев рисует мастерские портреты выдающихся русских философов и мыслителей, а их биографии умудряется уложить в пол-листа. При этом он не вырывает русскую философию из контекста мировой, а ищет связующие звенья, взаимовдохновенья и заимствования. Среди знаменитых имён «Русской идеи» А.С. Хомяков, В.Г. Белинский, А.И. Герцен, М.А. Бакунин, В.С. Соловьёв, С.Г. Нечаев, К.Н. Леонтьев, Л.Н. Толстой, Ф.М. Достоевский и другие.

Стоит сразу заметить, что работа Бердяева читается на удивление просто, специальной терминологии в ней относительно немного.

Несмотря на профильное образование, мне всегда тяжело давались все эти на первый взгляд «мутные» противостояния славянофилов и западников, народовольцев и государственников. Но Бердяев легко и прозрачно показывает всю подоплёку, всю внутреннюю логику и движущую силу противоречий, раздиравших русское общество на протяжении более чем двух веков. И следить за этим становится интересно, десятилетия салонных споров разных периодов укладываются в десяток листов, удерживая нехилый накал саспенса (хотя, казалось бы, знаешь финал заранее).

Следовательно, «Русская идея» Бердяева – это увлекательное чтиво, не хуже интеллектуальных детективов Умберто Эко или философской фантастики в духе Чайны Мьевиля. Помимо прочего, Бердяевым охвачены многие приметы русского народного сознания, его противоречивость, дуальность, а лаконичные формулировки можно сразу растаскивать на цитаты.

Справка об авторе

Николай Александрович Бердяев (1874-1948 гг.) – выдающийся русский религиозный и политический философ, которого относят к русским экзистенциалистам. Выходец из дворянской семьи, в молодости писал для марксистских газет, отстаивая, однако, уже тогда идеалистический подход к марксизму. Едва не был сослан царской властью в Сибирь за воззвание в защиту афонских монахов, а в 1922-м году был выслан уже из СССР. Был неоднократно номинирован на Нобелевскую премию по литературе.

«Я пережил три войны, из которых две могут быть названы мировыми, две революции в России, малую и большую, пережил духовный ренессанс начала XX века, потом русский коммунизм, кризис мировой культуры, переворот в Германии, крах Франции и оккупацию её… Я мучительно переживал страшную войну против России… Для философа было слишком много событий: я сидел четыре раза в тюрьме, два раза в старом режиме и два раза в новом, был на три года сослан на север, имел процесс, грозивший мне вечным поселением в Сибири, был выслан из своей Родины и, вероятно, закончу свою жизнь в изгнании…»  — Н.А. Бердяев, Самопознание (опыт философской биографии).

Цитатник

Бердяев разбивает русскую мысль на периоды, по поколениям мыслителей от западников и славянофилов 40-х годов 19-го века к народникам и либералам 70-х годов, и далее к предреволюционному теософскому мистицизму. «Русская идея» точнее любого исторического романа рисует картины жизни русской интеллигенции, не выморочные, а живые и яркие, торжественные и трагические одновременно, например:

«Про Хомякова Герцен сказал: «Он, как средневековые рыцари, караулившие Богородицу, спал вооруженный». Спорили по целым ночам. Тургенев вспоминает, что когда в разгаре спора кто-то предложил поесть, то Белинский воскликнул: «Мы еще не решили вопроса о существовании Бога, а вы хотите есть!» …Герцен говорил о западниках и славянофилах того времени: «У нас была одна любовь, но не одинаковая». И те и другие любили свободу. И те и другие любили Россию, славянофилы, как мать, западники, как дитя. Дети и внуки славянофилов и западников уже разойдутся настолько, что не смогут спорить в одном салоне»

Не менее легко Бердяев уравновешивает чаши весов между славянофильством и западничеством:

«Славянофилы смешали свой идеал России, свою идеальную утопию совершенного строя с историческим прошлым России. … Но западники делали другого рода ошибку. Они смешивали свой идеал лучшего для России строя жизни с современной им Западной Европой, которая отнюдь не походила на идеальное состояние»

С такой же лёгкостью Бердяев открывает глубинные корни русского коммунизма:

«Я начинаю любить человечество по-маратовски: чтобы сделать счастливою малейшую часть его, я, кажется, огнем и мечом истребил бы остальную». Он восклицает: «Социальность, социальность или смерть!» Белинский является предшественником русского коммунизма, гораздо более Герцена и всех народников. Он уже утверждал большевистскую мораль»

И корням социалистического атеизма того же Белинского очевидно близкородственна философия Достоевского, стоящего, казалось бы, на совсем иных принципах:

«Русский атеизм возник по моральным мотивам, вызван невозможностью разрешить проблему теодицеи… Творец этого мира не может быть добрым, потому что мир полон страданий, страданий невинных. Для Достоевского вопрос этот решается свободой как основой мира и Христом, т. е. принятием на себя страданий мира самим Богом. У Белинского, очень посюстороннего по натуре, эта тема привела к индивидуалистическому социализму. Вот как выражает Белинский свою социальную утопию, свою новую веру: «И настанет время… , когда никого не будут жечь, никому не будут рубить головы, когда преступник, как милости и спасения, будет молить себе конца, и не будет ему казни, но жизнь останется ему в казнь, как теперь смерть; когда не будет бессмысленных форм и обрядов, не будет договоров и условий на чувства, не будет долга и обязанностей, и воля будет уступать не воле, а одной любви…»

Бердяев, глубоко верующий человек, наглядно демонстрирует причины отхода многих мыслящих людей от Церкви, что потом аукнется ей в 20-е годы 20-го же века:

«Лучшие из русских революционеров соглашались в этой земной жизни на преследования, нужду, тюрьму, ссылку, каторгу, казнь, не имея никаких надежд на иную потустороннюю жизнь. Очень невыгодно было сравнение для христиан того времени, которые дорожили благами земной жизни и рассчитывали на блага жизни небесной»

При всём при этом, он показывает идеологическое единство православных и атеистически настроенной интеллигенции; вот ещё одна цитата из Белинского (к Гоголю, кстати. Бледный, привет):

«Что вы подобное учение опираете на Православную Церковь, это я ещё понимаю… но Христа то вы зачем примешали тут?»

И чуть позже уже слова народовольца Желябова:

«Крещён в православие, но православие отрицаю, хотя сущность учения Иисуса Христа признаю. Я верю в истинность этого учения, … и что вера без дел мертва»

Сам Бердяев добавляет:

«Атеизм может быть экзистенциальным диалектическим моментом в очищении идеи Бога, отрицание духа может быть очищением духа от служебной роли для господствующих интересов мира. Не может быть классовой истины, но может быть классовая ложь и она играет немалую роль в истории»

«Не может быть классовой истины…» — обратите внимание, и тут же резкий поворот к Толстому, которого называет «гениальным обличителем неправд исторической церковности»:

«Очень легко критиковать толстовское учение о непротивлении злу насилием, легко показать, что торжествуют зло и злые. Но обыкновенно не понимают самой глубины поставленной проблемы. Толстой противополагает закон мира и закон Бога. Он предлагает рискнуть миром для исполнения закона Бога»

А от него к Хомякову:

«Церковь – не авторитет, как не авторитет Бог, не авторитет Христос; ибо авторитет есть что-то для нас внешнее. Не авторитет, а истина, и в то же время, жизнь христианина, внутренняя жизнь его. Кто ищет вне надежды и веры каких-либо гарантий … тот уже рационалист»

А от Хомякова к Архиепископу Иннокентию:

«Если бы в человеке не было зародыша религии, то и сам Бог не научил бы религии. Человек свободен и Бог не может заставить меня хотеть того, чего я не хочу»

Этот набор блестящих мыслей и цитат похож на великолепно отыгранный моноспектакль, где актёр спорит сам с собой, со зрителем, но делает это спокойно и хитро. Спокойно оттого, что исход финала предрешён и ему одному известен. Хитро оттого, что зрители разойдутся по всем сторонам света и, может быть, лишь месяцы спустя поймут, что они смотрели именно спектакль (не в уничижительном, а в самом высшем художественном смысле). «Русская идея» по своей ладности заслуживает находиться в палате мер и весов, как небезупречная, но идеально сбалансированная идея, квинтэссенция философской мысли всей жизни автора (это не случайно одна из последних его работ, «венец трудов – превыше всех похвал»).

Подобно другому выдающемуся русскому мыслителю Н.Я. Данилевскому, который является основателем цивилизационного подхода к истории (Шпенглер и Тойнби, всё это было потом), Бердяев посвящает часть текста сравнению европейского и русского характеров.

«О Московской России говорили, что она не знала греха земельной собственности, единственным собственником являлся царь, не было больше свободы, но было больше справедливости. Это интересно для возникновения коммунизма…»

«В самой германской мысли есть элемент, нам враждебный, особенно в Гегеле, в Ницше и, как это ни странно, в Марксе… У русских моральное сознание очень отличается от морального сознания западных людей, это сознание более христианское. Русские моральные оценки определяются по отношению к человеку, а не к отвлеченным началам собственности, государства, не к отвлеченному добру. У русских иное отношение к греху и преступлению, есть жалость к падшим, униженным, есть нелюбовь к величию. Русские менее семейственны, чем западные люди, но безмерно более коммюнотарны»

«Если французу сказать о свободе любви, то он представляет себе прежде всего половые отношения. Русские же, менее чувственные по природе, представляют себе совсем иное — ценность чувства, не зависящего от социального закона… Серьезную и глубокую связь между мужчиной и женщиной, основанную на подлинной любви, интеллигентные русские считают подлинным браком, хотя бы он не был освящен церковным и государственным законом. И, наоборот, связь, освященную церковным законом, при отсутствии любви, при насилиях родителей и денежных расчетах, считают безнравственной, она может быть прикрытым развратом»

Бердяев, лично пострадавший от русской революции, имеет честность сказать:

«У Вячеслава Иванова на «башне» — так называлась его квартира на углу самого верхнего этажа высокого дома против Таврического дворца — по средам, в течение нескольких лет, собиралась культурная элита: поэты, романисты, философы, ученые, художники, актеры. На «Ивановских средах» читались доклады, велись самые утонченные споры. Говорили не только на литературные темы, но и на темы философские, религиозные, мистические, оккультические. Присутствовал цвет русского Ренессанса. В это же время внизу, в Таврическом дворце, и вокруг бушевала революция. Деятели революции совсем не интересовались темами «Ивановских сред», а люди культурного Ренессанса, спорившие по средам на «башне», хотя и не были консерваторами и правыми… очень далеко от интересов бушевавшей революции. Когда в 1917г. победили деятели революции, то они признали деятелей культурного ренессанса своими врагами и низвергли их, уничтожив их творческое дело. Вина тут лежала на обеих сторонах. У деятелей ренессанса, открывавших новые миры, была слабая нравственная воля и было слишком много равнодушия к социальной стороне жизни. Деятели же революции жили отсталыми и элементарными идеями»

Таким образом, мы можем увидеть, что «русский дискурс» не только спасся от советской цензуры, но даже и не воспрял в «свободные» 90-е, а одно из немногих адекватных осмыслений русского пути остаётся мало кем замеченным, застыв в середине двадцатого века в эмигрантской чужбине Франции. А ведь Бердяев смотрел в будущее открыто и спокойно, куда мудрее современных истерических реваншистов (кстати, разошедшееся цитатой «милость выше справедливости» калькировано Водолазкиным именно у Бердяева; откуда эта избирательная слепота?).

Именно путём перемешивания диаметрально противоположных точек зрения Бердяев подчёркивает их внутреннюю сообщённость, открывая, таким образом, субстрат из которого и произрастают эти причудливые и непохожие ответвления – ту самую русскую идею. Ведь «умопостигаемый образ народа можно начертать лишь путём выбора, интуитивно проникая в наиболее выразительное и значительное»

Ну а ответы на вопросы:

Почему революция в России могла быть только социалистической?

В чём правда и в чём неправда коммунизма?

Каковы грядущие перспективы утопического русского государства?

— предлагаю узнать непосредственно у автора, и это будут не все удивительные находки, ведь в данной статье в очень сжатой форме отмечена лишь четверть отобранных после прочтения цитат. Не все цитаты так остры политически и религиозно, в них есть место и размышлениям о ренессансности Пушкина, о бесчеловечности Гоголя, о эсхатологии русской души, о удивительных ересях, целых религиозных системах и многом, многом другом.

В добрый путь.


П.С. и давайте уподобимся Николаю Александровичу, и станем строить все возможные дискуссии, опираясь непосредственно на материал!


Авторство: Дмитрий Николов

Ваш комментарий будет первым

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.